lk
Rus Eng
База данных
и аналитика

российского
современного
искусства
57.27
USD
67.36
EUR
Rus Eng
19 Октября 2017

Розалинд Краусс. «Путешествие по Северному морю»: искусство в эпоху постмедиальности

21 Февраля 2017
Очередное пополнение в совместной издательской программе Музея современного искусства «Гараж» и издательства «Ад Маргинем Пресс» — небольшой текст теоретика современного искусства Розалинд Краусс о бельгийском художнике Марселе Бротарсе (1924–1976) — крупнейшей фигуре искусства второй половины XX века — на примере творчества которого она исследует понятие «медиум» и изменение значений последнего. С любезного разрешения издателей мы публикуем первую главу книги, переведенной Алексеем Шестаковым.
С трезвой проницательностью материалиста Бротарс уже в середине шестидесятых годов предвидел полное превращение художественного производства в отрасль культурной индустрии — феномен, который мы только начинаем осознавать[1].

Бенджамин Бухло

Хорошим введением в предмет этого текста послужит обложка, которой Марсель Бротарс снабдил один из номеров журнала Studio International за 1974 год. На ней изображен ребус: надпись FINE ARTS [ИЗЯЩНЫЕ ИСКУССТВА], в которой последняя буква первого слова заменена изображением орла [Eagle], а первая буква второго — изображением осла [Ass][2]. Связь орла с изяществом изящных искусств становится очевидной, если вспомнить, что орел традиционно символизирует благородство, возвышенность, имперскую мощь и т. п. Осел, согласно аналогичному интеллектуальному рефлексу, обозначает убожество тяглового скота, то есть, в применении к искусствам, не объединяющую силу орла, который возвеличивает отдельные искусства, включая их в синтетическую, обобщающую идею Искусства, а, скорее, отупляющую механистичность индивидуального труда, всего того, что подчиняет деятельность художника рутине ремесла, почему и говорят: «Глуп, как живописец»[3].

В то же время мы можем прочесть этот ребус как исключение буквы из привычного выражения, превращающее его в FIN ARTS — то есть, приблизительно, «конец искусств»[4] — и тем самым подводящее нас к использованию Бротарсом орла в своей практике, которое как раз и связано с его особой трактовкой нарратива конца искусства (или, если более строго следовать ребусу, конца искусств).

Марсель Бротарс. Лицевая сторона обложки журнала Studio International за октябрь 1974 года. Источник: welcometolesalon.be

Этот нарратив, к которому Бротарс демонстрировал редкую чуткость в конце шестидесятых — начале семидесятых годов, представляет собой историю о том, как воинствующая редукция, с какой модернизм сводил картину к плоскостности, провозглашенной им сущностью медиума живописи, сплющила картину настолько, что, пропущенная сквозь призму теории, она внезапно явилась по ту сторону линзы не просто перевернутой, но, более того, превращенной в свою противоположность. Так, черные холсты Фрэнка Стеллы, показав, как должна выглядеть картина, реализованная в своей неизбывной плоскостности, то есть исходя из понимания ее сущности как инертного физического свойства, вместе с тем, если верить преданию, навели Дональда Джадда на мысль, что картина стала объектом, ничем не отличающимся от прочих трехмерных вещей. Более того, поскольку ничто отныне не позволяло отличать картину от скульптуры, Джадд сделал вывод, что граница между двумя этими медиумами — живописью и скульптурой — исчезла. Гибридам, вышедшим из этого слияния, он дал имя «специфических объектов».

Джозеф Кошут, однако, в скором времени понял, что правильнее охарактеризовать это парадоксальное следствие модернистской редукции не как специфическое, а как общее[5]. Ведь если модернизм доискивался сущности живописи — того, что специфицирует ее в качестве медиума, — то в конечном счете эта логика должна была вывернуть живопись наизнанку и растворить ее в общей, родовой категории Искусства — искусства-в-целом или искусства-вообще. И тогда, подчеркивал Кошут, онтологической задачей художника-модерниста становится установление сущности Искусства как такового. «Быть художником сегодня значит ставить вопрос о природе искусства, — заключал он. — Если мы ставим вопрос о природе живописи, мы не можем поставить вопрос о природе искусства. <…> Дело в том, что слово “искусство” — общее, а слово “живопись” — частное»[6].

Джозеф Кошут. Искусство как идея как идея. 1967. Панель о «значении». © ARS, New York; DACS, London, 2000

Следующий вывод Кошута заключался в том, что определения искусства, которые должны отныне давать произведения, могут свестись к форме высказываний, перейдя таким образом из статуса физических объектов в концептуальное состояние языка. Но эти высказывания, хотя Кошут и видит в них логическое следствие аналитического суждения, тем не менее должны быть, по его мысли, искусством, а не философией. Их языковая форма лишь призвана обозначать выход за пределы частного, чувственного содержания конкретных произведений искусства (скажем, картин или фотографий) и подчинение любого из них высшему эстетическому единству — Искусству как таковому, — специфическими воплощениями которого они являются.

Посылом возникшего в результате концептуализма стало очищение искусства от ненужной материальной оболочки и его производство в виде теории-искусства, позволяющее уклониться от товарной формы, которую неизбежно приобретают картины и скульптуры, вынужденные конкурировать между собой на рынке искусства, чем дальше, тем менее отличающемся от любого другого рынка. В этой декларации, однако, был заложен еще один парадокс недавней истории модернизма. Специфические медиумы — живопись, скульптура, рисунок — облекали свои притязания на чистоту в форму стремления к автономии, тем самым подразумевая, что своим решением иметь дело только с собственной сущностью и больше ни с чем они с необходимостью обособляются от всего им внеположного. Парадокс состоял в том, что эта автономия оказалась призрачной и сам способ производства абстрактного искусства — например, создаваемые сериями картины — нес на себе печать промышленного товарного производства, включая в смысловое поле произведения его взаимозаменяемость и, следовательно, принадлежность к разряду чистой меновой стоимости. В свою очередь концептуализм, отказываясь от этой претензии на художественную автономию и сознательно принимая самые разные формы или занимая самые разные места — массово распространяемую печатную книгу, уличный плакат и т. д., — встал на защиту высшей чистоты Искусства, ведь в своем дрейфе по каналам распространения товаров он стремился не только принимать любую требуемую форму, но и сопротивляться — как своеобразное гомеопатическое средство — воздействию рынка.

Марсель Бротарс. Музей современного искусства. Отдел орлов. Секция XIX века. 1968–1969. Фото: © Gilissen

Тем временем Бротарс, завершивший в 1972 году свой четырехлетний проект «Музей современного искусства. Отдел орлов»— серию произведений, которые, отражая деятельность двенадцати секций этого отдела, давали существование «фиктивному музею», как однажды назвал его сам автор, — несомненно, продолжил преследовать одну из его целей в своей обложке для Studio International. После того как несколькими годами ранее он признался, что для него имела место «идентичность орла как идеи и искусства как идеи», его орел все чаще стал восприниматься как эмблема концептуализма[7]. Теперь же триумф орла на обложке журнала возвестил не о конце Искусства, но о прекращении медиум-специфичного существования отдельных искусств, причем возвестил не как-нибудь, а продемонстрировав, какую форму примет эта утрата специфичности в дальнейшем.

С одной стороны, орел закладывает в обсуждаемый ребус механизм гибридизации или переходности, так что в нем на поверку свободно перемешиваются не только язык и изображение, но и высокое и низкое, и вообще любые оппозиции, какие только могут прийти в голову. Но, с другой стороны, эта особая ситуация не вполне случайна. Она специфична для своего местоположения — для обложки органа рынка, журнала по искусству, где изображение орла неизбежно подвергается воздействию рынка, обслуживаемого прессой. А потому она становится формой рекламы, рыночного продвижения — в данном случае продвижения концептуализма. Бротарс ясно дал понять это в декларации, помещенной им на обложке другого журнала — Interfunktionen — примерно в это же время: «ВЗГЛЯД, согласно которому художественная теория должна функционировать как реклама художественного продукта, коль скоро художественный продукт функционирует как реклама режима, согласно которому он создан. / Не просматривается никакого иного пространства, помимо предполагаемого этим взглядом, согласно которому… и т. д. / С подлинным верно. Марсель Бротарс»[8]. Иными словами, удвоение искусства теорией распространяет искусство (и в первую очередь то искусство, о теории которого идет речь) по тем местам, чьей функцией является продвижение товара, причем распространяет без каких бы то ни было критических оговорок.

Обложка книги Розалинд Краусс «Путешествие по Северному морю»: искусство в эпоху постмедиальности. 2017

Как и без оговорок формальных. Переходная — интермедиальная — утрата отдельными искусствами специфичности по приговору орла дает им взамен птичью способность разлетаться по множеству мест: эти места теперь и будут называться «специфичными» а создаваемые на них инсталляции будут комментировать, сплошь и рядом критически, предлагаемые местами условия действий. Для этого можно будет использовать любые материалы, какие только можно вообразить: изображения, слова, готовые вещи, кино- и видеофильмы… Но каждая материальная основа, включая и само место — будь то журнал по искусству, стенд дилера на арт-ярмарке или зал музея, — окажется уравнена с другими, сведена к одному из абсолютно эквивалентных вариантов выбора под действием гомогенизирующего принципа товаризации, власти чистой меновой стоимости, от которой ничто не может уклониться и для которой все что угодно является не более чем прозрачной оболочкой обозначаемой им рыночной цены. Бротарс представил эту редукцию в преувеличенно-маниакальной форме, когда подвел случайные наборы объектов под общую рубрику «фигур» так что они обнаруживали свою равнозначность через подписи: «Фиг. 1», «Фиг. 2», «Фиг. 0» или «Фиг. 12». В «Отделе кино» его «Музея» этикетки с такими подписями фигурировали не только под элементарными вещами вроде зеркал, курительных трубок, часов, но и на киноэкране, так что все в фильме, который на нем демонстрировался, — от кадров с Чарли Чаплином до изображения Королевского дворца в Брюсселе — пополняло перечень бротарсовских «Фиг.».

В знаменитой работе «Секция фигур (Орел от олигоцена до наших дней)» — одной из манифестаций фиктивного музея — Бротарс подчинил этому принципу уравнения более трехсот разнообразных орлов. В результате тот самый орел, который еще недавно был символом — фигурой — благородства, стал всего лишь знаком фигуры, маркой обмена и не более того. Так наметился новый парадокс, увидеть который в отчетливой форме Бротарсу было уже не суждено. Его «принцип орла», который одновременно подорвал идею эстетического медиума и уравнял все и вся под рубрикой реди-мейда, стирающей различие между эстетическим и товарным, позволил орлу воспарить над обломками и вновь обрести свою извечную гегемонию[9]. Четверть века спустя этот принцип лег в основу новой академии, властвующей ныне по всему миру, на каждой биеннале и арт-ярмарке. Интернациональный стандарт мультимедиального (использующего «смешанную технику» искусства, как бы он себя ни называл — искусством инсталляции или институциональной критикой, — стал вездесущим. Зазвучали триумфальные речи о нашем вступлении в постмедиальную эру — родословная которой восходит, несомненно, не столько к Джозефу Кошуту, сколько к Марселю Бротарсу.

В оформлении материала использована фотография экспозиции выставки Марселя Бротарса «Музей современного искусства. Отдел орлов. Секция фигур (Орел от олигоцена до наших дней)». Фото: © Gilissen Примечания ^ Buchloh B. H. D. Introductory Note [to the special Broodthaers issue] // October. No. 42. Fall 1987. P. 5. Бенджамину Бухло принадлежит центральная роль в критической рецепции работ Бротарса с начала семидесятых годов. Неоднократное цитирование его текстов в этом эссе, а также указания на его активность в качестве редактора и издателя журнала Interfunktionen — тому свидетельство. В дополнение к эпиграфу, в который вынесено его высказывание, я хотела бы выразить благодарность ему за то, что он любезно согласился прочесть этот текст в рукописи и обсудить его со мной: проявленная им откровенность в выражении согласия по одним пунктам и несогласия по другим сделала этот диалог очень содержательным, вдохновляющим и полезным.  ^ Studio International. Vol. 188. October 1974. Бротарс спроектировал для этого номера и заднюю сторону обложки, поместив на ней подобного же рода круги для «наглядных уроков» с детьми: в одних кругах фигурируют соответствующие буквам изображения (зебра = Z, лошадь [horse] = H, часы [watch] = W), в других — просто буквы. Под кругами — надпись по-французски рукой Бротарса: «элементы речи не могут служить искусству скрытая орфографическая ошибка стоит сыра». Эта фраза отсылает к двум аспектам его искусства: в ней объединены аллюзии на басню Лафонтена «Ворона и лисица», обыгранную Бротарсом в одноименных выставке и фильме (1967), и на опечатку на афише другой его выставки того же года — «Короткое замыкание», где наборщик пропустил в фамилии художника букву h, которую Бротарс вписал от руки, тем самым превратив бракованное изделие в автограф, то есть в рыночный товар или, на французском сленге, «сыр» (деньги). ^ Розалинд Краусс ссылается здесь не столько на выражение, имеющее хождение в каком-либо из языков (нам о таковом не известно), сколько на мнение Марселя Дюшана, поведавшего в интервью Фрэнсису Робертсу в декабре 1968 года: «Во Франции есть старая присказка: “Глуп, как живописец”. Художников считали глупцами, тогда как поэтов и писателей — очень умными. Я хотел быть умным. Я должен был найти какую-то идею, что-то изобрести. Нет смысла делать то же самое, что делал твой отец. Нет смысла быть еще одним Сезанном» (Roberts F. “I Propose to Strain the Laws of Physics” // Art News. 67. No. 8. December 1968. P. 63). В то же время, если Дюшан в этом англоязычном интервью использовал стандартное прилагательное stupid, то Р. Краусс называет живописца dumb (букв. немой), что, с одной стороны, несколько оправдывает его «глупость» перекличкой с известной формулой Леонардо да Винчи «Живопись — это немая поэзия», а с другой — усиливает аналогию с ослом, заставляя вспомнить выражение «бессловесная скотина». — Примеч. перев. ^ Мое внимание к этой обложке и, в частности, к использованной в ней игре слов привлек Бенджамин Бухло на страницах своей статьи «Марсель Бротарс: аллегории авангарда» (Buchloh B. H. D. Marcel Broodthaers: Allegories of the Avant-Garde // Artforum. Vol. XVIII. May 1980. P. 57). ^ Определение и теоретическое описание этого превращения специфического в общее см. в изд.: De Duve T. Kant after Duchamp. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1996 (прежде всего, глава «Монохромия и чистый холст»). ^ Приведены слова Кошута из интервью Артуру Р. Роузу (Arts Magazine. February 1969), процитированные им самим в программной статье того же года «Искусство после философии» (Studio International. October 1969). — Примеч. перев. ^ Это разъяснение Бротарса фигурирует в двухтомном издании «Музей» — каталоге выставки «Орел от олигоцена до наших дней» (Дюссельдорф, Городской музей, 1972) — на с. 19 второго тома. В черновике другого текста, адресованного, по-видимому, Юргену Хартену (и написанного по-английски), Бротарс иронизирует над пристрастием концептуалистов к «теории» и над их стремлением ограничить искусство аподиктическими высказываниями, дающими его определение: Теория Музей в [настоящем?] времени Я есть орел Ты искусство орел [вместо are — формы глагола to be (быть) второго лица — у Бротарса значится art (искусство). — Примеч. перев.] Он есть орел Мы есть орел Вы есть орел Они суть жестокие и праздныеумные и вспыльчивые как львы, как угрызения совести, как крысы. ^ Interfunktionen. Nr. 11. Herbst 1974. Бенджамин Бухло, редактор и издатель этого авангардного журнала, заказал Бротарсу для данного номера не только обложку, но и еще одну работу — сценарий фильма под названием «Сеанс», согласно которому этот вымышленный фильм, составленный из заимствованных кадров, должен был включать «короткий сюжет», новостной репортаж и длинное «развитие». Слово «сеанс» в печатной версии сценария было обрамлено двумя изображениями пальм, а под ним находился подзаголовок «Растительный расизм», отсылающий к одноименной книге, которую готовил к выпуску Бротарс. Текст Бротарса для обложки журнала — «Взгляд» — перевел с французского на немецкий (по согласованию с художником) Бухло, который, опять-таки, и привлек мое внимание к этой малоизвестной работе (Buchloh B. H. D. Marcel Broodthaers: Allegories of the Avant-Garde. Op. cit. P. 57–58). ^ Предлагая термин «принцип орла» применительно к тому аспекту рефлексии Бротарса об орле, с помощью которого он критиковал концептуализм и связанный с ним поворот в истории послевоенного искусства, я хочу выделить его из очень широкого спектра сопряженных с орлом значений, ведь для Бротарса орел, очевидно, имел и статус политического символа, использовавшегося, в частности, — в родном для Бротарса европейском контексте — фашизмом.
Следующая новость
Чтобы оставить комментарий, пожалуйста, выполните вход